Неточные совпадения
— Боже! — воскликнул он, — да неужели ж, неужели ж я в самом деле
возьму топор, стану бить по голове, размозжу ей череп… буду скользить в липкой теплой
крови, взламывать замок, красть и дрожать; прятаться, весь залитый
кровью… с топором… Господи, неужели?
Вошел доктор, аккуратный старичок, немец, озираясь с недоверчивым видом; подошел к больному,
взял пульс, внимательно ощупал голову и с помощью Катерины Ивановны отстегнул всю смоченную
кровью рубашку и обнажил грудь больного.
Конечно, сделано уголовное преступление; конечно, нарушена буква закона и пролита
кровь, ну и
возьмите за букву закона мою голову… и довольно!
Но, сметя, как над ним управа не крепка,
Взял скоро волю Конь ретивой:
Вскипела
кровь его и разгорелся взор...
— Покрой мне ноги еще чем-нибудь. Ты скажешь Анфимьевне, что я упала, ушиблась. И ей и Гогиной, когда придет. Белье в
крови я попрошу
взять акушерку, она завтра придет…
Но Дубровский уже ее не слышал, боль раны и сильные волнения души лишили его силы. Он упал у колеса, разбойники окружили его. Он успел сказать им несколько слов, они посадили его верхом, двое из них его поддерживали, третий
взял лошадь под уздцы, и все поехали в сторону, оставя карету посреди дороги, людей связанных, лошадей отпряженных, но не разграбя ничего и не пролив ни единой капли
крови в отмщение за
кровь своего атамана.
После этого священник отдернул занавеску, отворил середние двери и,
взяв в руки золоченую чашку, вышел с нею в середние двери и пригласил желающих тоже поесть тела и
крови Бога, находившихся в чашке.
Мать земля! из тебя родилась та плоть, которая соделалась ложеснами для воплотившегося Бога, из тебя
взял Он пречистое Тело Свое! в тебе почил Он тридневен во гроб! Мать земля! Из тебя произрастают хлебный злак и виноградная лоза, коих плод в святейшем таинстве становится Телом и
Кровью Христовыми, и к тебе возвращается эта святая плоть! Ты молчаливо хранишь в себе всю полноту и всю лепоту твари.
Под влиянием этого же временного отсутствия мысли — рассеянности почти — крестьянский парень лет семнадцати, осматривая лезвие только что отточенного топора подле лавки, на которой лицом вниз спит его старик отец, вдруг размахивается топором и с тупым любопытством смотрит, как сочится под лавку
кровь из разрубленной шеи; под влиянием этого же отсутствия мысли и инстинктивного любопытства человек находит какое-то наслаждение остановиться на самом краю обрыва и думать: а что, если туда броситься? или приставить ко лбу заряженный пистолет и думать: а что, ежели пожать гашетку? или смотреть на какое-нибудь очень важное лицо, к которому все общество чувствует подобострастное уважение, и думать: а что, ежели подойти к нему,
взять его за нос и сказать: «А ну-ка, любезный, пойдем»?
Но, чтобы понять всего человека, нужно
взять его в целом, не с одним только его личным прошедшим, а со всей совокупностью унаследованных им особенностей и характерных признаков, которые гнездятся в его
крови.
— Рабство… а если мне это нравится? Если это у меня в
крови — органическая потребность в таком рабстве?
Возьмите то, для чего живет заурядное большинство: все это так жалко и точно выкроено по одной мерке. А стоит ли жить только для того, чтобы прожить, как все другие люди… Вот поэтому-то я и хочу именно рабства, потому что всякая сила давит… Больше: я хочу, чтобы меня презирали и… хоть немножечко любили…
— Тью! Что,
взял! Рожа-то в
крови! Тью!
— Нет, уж ты сделай такую милость,
возьми три четвертухи, пожалей нас, родимый, ведь
кровь свою отдаем — ты это подумай, — умолял дядя Архип.
— Это
кровь в тебе бродит, Марьюшка, — внушительно заметила Фленушка. — Знаю по себе. Иной раз до того доходит, так бы вот
взяла да руки на себя и наложила… Приедет, что ли, Семен-от Петрович?
Стратонов
взял у меня расширитель и стал вводить его сам. Но он долго не мог найти разреза. С большим трудом ему, наконец, удалось ввести расширитель; раздался шипящий шум, из трахеи с кашлем полетели брызги кровавой слизи. Стратонов ввел канюлю, наклонился и стал трубочкой высасывать из трахеи
кровь.
«Верно, я в
кровь разбился, как упал», — подумал он и, всё более и более начиная поддаваться страху, что солдаты, которые продолжали мелькать мимо, раздавят его, он собрал все силы и хотел закричать: «
возьмите меня», но вместо этого застонал так ужасно, что ему страшно стало, слушая себя.
Он был камнем легко ранен в голову. Самое первое впечатление его было как будто сожаление: он так было хорошо и спокойно приготовился к переходу туда, что на него неприятно подействовало возвращение к действительности, с бомбами, траншеями, солдатами и
кровью; второе впечатление его была бессознательная радость, что он жив, и третье — страх и желание уйти поскорее с бастьона. Барабанщик платком завязал голову своему командиру и,
взяв его под руку, повел к перевязочному пункту.
— С чего ты это
взял? Из чего я стану себе портить
кровь? и не думал сердиться. Я только хотел разыграть роль медведя в басне «Мартышка и зеркало». [Мартышка и зеркало. — Имеется в виду басня И.А. Крылова «Зеркало и Обезьяна»] Что, ведь искусно разыграл? Лиза, а?
— А, так вот это кто и что!.. — заревел вдруг Вихров, оставляя Грушу и выходя на средину комнаты: ему пришло в голову, что Иван нарочно из мести и ревности выстрелил в Грушу. — Ну, так погоди же, постой, я и с тобой рассчитаюсь! — кричал Вихров и
взял одно из ружей. — Стой вот тут у притолка, я тебя сейчас самого застрелю; пусть меня сошлют в Сибирь, но
кровь за
кровь, злодей ты этакий!
— Ты думаешь, что я потому не иду к тебе, что совестно за долг? — спросил Груздев, выпив водки. — Конечно, совестно… Только я тут не виноват, — божья воля. Бог дал, бог и
взял… А тяжело было мне просто видеть тебя, потому как ты мне больше всех Анфису Егоровну напоминаешь. Как вспомню про тебя, так
кровью сердце и обольется.
«У солдата будет гангрена, заражение
крови… Ах ты, черт
возьми! Зачем я сунулся к нему со щипцами?»
"Ты почто, раба, жизнью печалуешься? Ты воспомни, раба, господина твоего, господина твоего самого Христа спаса истинного! как пречистые руце его гвоздями пробивали, как честные нозе его к кипаристу-древу пригвождали, тернов венец на главу надевали, как святую его
кровь злы жидове пролияли… Ты воспомни, раба, и не печалуйся; иди с миром, кресту потрудися; дойдешь до креста кипарисного, обретешь тамо обители райские;
возьмут тебя, рабу, за руки ангели чистые,
возьмут рабу, понесут на лоно Авраамлее…"
Однажды Петр, Катин муж, пьяный, долго и жестоко колотил Катю, потом тут же в кухне, сидя, заснул, положив голову на стол. Петенька решил избавить Катю от этого зверя.
Взял полено, подкрался и с размаху ударил Петра по голове. Петр вскочил, бросился на Петеньку, Петенька испугался и убежал, а Петр с залитым
кровью лицом опять заснул.
— Елена, — сказал он, — я истекаю
кровью, — холопи мои далеко… помощи
взять неоткуда, может быть, чрез краткий час я отойду в пламень вечный… полюби меня, полюби на один час… чтоб не даром отдал я душу сатане!.. Елена! — продолжал он, собирая последние силы, — полюби меня, прилука моего сердца, погубительница души моей!..
Когда я
взял его за ноги и тряхнул, то весь бок, в который ударил заряд, дочиста облетел, как будто косач был ошпарен кипятком, и не только посинел, но даже почернел: раны — никакой,
крови — ни капли.
Сердце молодой девушки порывисто билось. «Да, я буду его другом, — думала она. — Надя не полюбит его и мира душевного ему не даст… Так сделаю это я…» Граф Петр Васильевич
взял ее между тем за руки.
Кровь бросилась ей в голову.
И наконец, на каком основании
взял этот человек на себя право взвешивать мои отношения с этой девочкой и швырять мне с пренебрежением мои деньги,
кровью и потом добытые для счастья этой же самой женщины?»
— Ммм… как вам сказать… Да, вначале есть-с; и даже очень чувствительно, особенно потому, что без привычки, и он, этот Савакирей, тоже имел сноровку на упух бить, чтобы
кровь не спущать, но я против этого его тонкого искусства свою хитрую сноровку
взял: как он меня хлобыснет, я сам под нагайкой спиною поддерну, и так приноровился, что сейчас шкурку себе и сорву, таким манером и обезопасился, и сам этого Савакирея запорол.
«Чего же мне лучше этого случая ждать, чтобы жизнь кончить? благослови, господи, час мой!» — и вышел, разделся, «Отчу» прочитал, на все стороны начальству и товарищам в землю ударил и говорю в себе: «Ну, Груша, сестра моя названая, прими за себя
кровь мою!» — да с тем
взял в рот тонкую бечеву, на которой другим концом был канат привязан, да, разбежавшись с берегу, и юркнул в воду.
Он
взял над собою власть и пересилил начинающийся пароксизм как раз вовремя, потому что в эту самую минуту в глубине залы показалась худощавая, высокая фигура Кишенского, в котором в самом деле было еще значительно заметно присутствие еврейской
крови.
Висленев нетерпеливо сбросил пиджак и жилетку и уже хотел совсем раздеваться, но вместо того только завел руку за расстегнутый ворот рубашки и до
крови сжал себе ногтями кожу около сердца. Через несколько секунд он ослабил руку, подошел в раздумьи к столу,
взял перочинный ножик, открыл его и приставил к крышке портфеля.
— В лесу три курочки замордовал, — отвечал старик, поворачивая к окну свою широкую спину, на которой заткнутые головками за поясом, пятная
кровью черкеску, висели три фазанки. — Али ты не видывал? — спросил он. — Коли хочешь,
возьми себе парочку. На! — И он подал в окно двух фазанов. — А что, ты охотник? — спросил он.
Она приказала солдатам охранять все лестницы и выходы, затем,
взяв с собою человек сорок гренадер, которые поклялись ей не проливать
крови, вошла в апартаменты дворца.
У меня горела голова, в висках стучала
кровь, и я почему-то повторял про себя: «Нет, погодите, господа… да, погодите, черт
возьми!» Я вышел на лестницу и нашел там Любочку, которая сидела на ступеньке, схватившись руками за голову.
Мы с Крыловым подошли к нему и тут на снегу увидели капли
крови и свежие следы тигра. Теперь все стало ясно. Полосатый хищник задавил и унес собаку. Все стрелки сбежались к Маруничу, а я
взял ружье и пошел на ближайшую разведку.
— Да-с — околоточный и хожалый. Доктор уехал, из части
взяли… Что же ему за сухота теперь? И крови-то ничего почти не вышло… В мозг, значит, прямо… Страсти! — Старичок вздрогнул и перекрестился. — Пожалуйте!.. — показал он рукой вверх.
Кровь фонтаном брызнула, горячая
кровь, руки ему ошпарила. А с души, с души точно тяжесть какая свалилась и легко ему в ту пору стало. Отскочил он вовремя, только на руках
кровь и осталася. Обтер он их об халат барина, вышел из кабинета и запер на ключ, а ключ с собой
взял.
И я уже готова была просить его
взять меня обратно в мой Гори, но внутренний голос, голос джаваховской
крови, вовремя остановил меня...
Однажды старуха-нищая
взяла тихонько сушёного судака и спрятала его в своих лохмотьях; приказчик видел это; он схватил старуху за ворот, отнял украденную рыбу, а потом нагнул голову старухи и правой рукой, снизу вверх, ударил её по лицу. Она не охнула и не сказала ни слова, а, наклонив голову, молча пошла прочь, и Илья видел, как из её разбитого носа в два ручья текла тёмная
кровь.
Мы делали вид, что покорились, а думали только, как
взять с него
кровь.
И вот попомните мое слово: до поры до времени Пафнутьев еще смирен, но как только
возьмет он палку в руки, так немедленно глаза у него, как у быка,
кровью нальются.
Сам Дмитрий в восторге от своего поступка. Но что вызвало этот поступок? Только ли «искра божия», вспыхнувшая в разнузданном хаме? Или, рядом с нею, тут было все то же утонченное нравственное сладострастие, которого здоровой
крови даже не понять: «Вся от меня зависит, вся, вся кругом, и с душой, и с телом. Очерчена». А он, как Подросток в своих сладострастных мечтах: «они набегут, как вода, предлагая мне все, что может предложить женщина. Но я от них ничего не
возьму. С меня довольно сего сознания».
Как мало «рока» в этом напряженно-грозном взоре! Ведь это же просто — добрый человек, ужасно добрый человек, с сердцем, «почти разрывающимся от сострадания». Вот почему он и делает такое свирепое лицо. Вот почему ему и нужен — не Гарибальди, а непременно Цезарь Борджиа. Бояться пролить
кровь дикой козы, — о, на это очень способен и сам Ницше! А вот двинуть на смерть тысячи людей,
взяв на свою душу всю ответственность за это, а вот расстрелять человека…
Много пролито
крови христианской; да и то слава богу, что наконец правда
взяла свое!
Час от часу билось сильнее сердце пламенного юноши,
кровь волновалась в его жилах, но усталость
взяла свое: глаза его сомкнулись, мечты облеклись в одежду истины, и сновидение перенесло Юрия в первопрестольный град царства Русского.
Пятьдесят лет ходил он по земле, железная стопа его давила города и государства, как нога слона муравейники, красные реки
крови текли от его путей во все стороны; он строил высокие башни из костей побежденных народов; он разрушал жизнь, споря в силе своей со Смертью, он мстил ей за то, что она
взяла сына его Джигангира; страшный человек — он хотел отнять у нее все жертвы — да издохнет она с голода и тоски!
— Эх, Варвара Тихоновна, Варвара Тихоновна… разве ты можешь что-нибудь понимать?.. Ну, какое у тебя понятие? Ежели у меня сердце
кровью обливается… обидели меня, а
взять не с кого…
Но цесаревна
взяла с них слово не проливать
крови. Гренадеры пронесли ее на руках в Зимний дворец, погруженный в глубокий сон. Елизавета Петровна сама увезла к себе Ивана и все жалела и ласкала малютку. Остальная Брауншвейгская фамилия была отправлена в Петропавловскую крепость, куда доставили также Остермана, Головкина, даже опального Миниха и других, всего до 20 особ.
— И писклятам своим все такие русские имена понадавала! — продолжал г. Ратч. — Того и смотри, в греческую веру их окрестит! Ей-богу! Славянка она у меня, черт меня совсем
возьми, хоть и германской
крови! Элеонора Карповна, вы славянка?
И так со всеми ими — с девушками, с женщинами: за то, чтоб жить, мало отдавать труд и здоровье, — у них есть еще то, до чего жизнь жестоко жадна, и она не отступит, пока не
возьмет и этого, пока в ее пахнущую
кровью мясную лавочку смирившаяся женщина не принесет и своего мяса.